Последняя просьба [сборник 1982, худож. M. Е. Новиков] - Владимир Дмитриевич Ляленков

а большинство членов бюро — прорабы, те в обиду его не дадут. Но Яковлев не звонил. И Федорыч, убрав со стола бумаги, решил идти к знакомым прорабам добывать материал окольными путями.

— Ну, я пойду, Николаич, побираться. Я без работы сидеть не буду. А ты здесь сиди, никуда не отлучайся.

— А если за Жуковым приедут?

— Кто?

— Да хоть Гуркин?

— Никто за ним не приедет! Они знают, что без моего приказу он никуда отсюда шагу не сделает!

…Разнорабочие убирали территорию, то же делали и землекопы-бетонщики. Жуковцы бродили по городку, выискивали недоделки, огрехи. Исправляли их. А то вдруг прораб присылал откуда-то воз досок, несколько десятков листов шифера. Плотники моментально пускали материал в дело. Один дядя Саша продолжал без перерыва стучать в своей мастерской.

Мазин заходил к жестянщику. Тот прекращал работу, садился на верстак. Его интересовала студенческая жизнь.

— Что ж, Петр Николаич, им там стипендию сразу выдают или разбивают как бы на аванс и получку?

— Сразу, — ответил Мазин.

— А копеек на пятьдесят можно сытно поесть в ихних столовых?

— Можно.

Дядя Саша вздыхал.

— Написать бы письмо ихнему директору, — задумчиво говорил он, глядя в пол.

— Зачем? Какое письмо?

— По письменному заявлению могут давать дочке стипендию не разом?

— Да зачем, дядя Саша?

— Чтоб разбивали на два раза. Вроде как у нас: аванс и получка. А то ведь молодая, глупая. Получит и разом растратит…

— Напиши, дядя Саша, — улыбался мастер, — пусть там головы поломают! Ванька как дома ведет себя?

— Что ты! Степенный такой стал. Я так и ожил, Петр Николаич. Уж так благодарен, что прямо не знаю. С получки Федорыча и Жукова приглашу к себе в гости. Хочу угостить. Они пообещали прийти. И ты бы пришел, а? Посмотришь, как я живу.

— Хорошо, дядя Саша. Ты местный? — спрашивал мастер, глядя на сивую щетину, спокойные глаза жестянщика.

Тот кивал:

— Мы с женкой местные: я с Ефимовской, она из Подборовья… Правда, я и в Москве живал одно время — это сразу после войны. Года полтора там пожил и вернулся сюда.

— Почему?

— Да почему ж, — должно быть, потому, что каждому свое: уж больно там суетливо жить. Терпел, терпел да и махнул сюда.

…Зайдет в мастерскую столяр, старичок-пенсионер, принятый временно на работу изготовлять топорища, ручки для лопат. Покуда мастер находился в мастерской, столяр деловито рассматривал какую-нибудь жестянку, читал газету. Едва Мазин исчезнет за дверью, начинал рокотать басок пенсионера: это он предлагал дяде Саше составить ему компанию — выпить. Другие рабочие, даже жуковцы, стали пошаливать. Смотришь, подались по кустам, в сторону Окнова, два-три человека. И вскоре возвращаются, придерживая полы курток, воровски озираясь — не видит ли мастер?

Мазин делал вид, будто ничего не замечает. Предложил он плотникам учиться читать чертежи. Мужики отмахнулись:

— Ты, Николаич, на пальцах нам покажешь, мы тебе что угодно и так сделаем.

Один молодой Гусаков согласился.

— А что ж, давайте. Может, из меня и мастер когда-нибудь получится, — сказал он, смеясь.

А Ваньку бригадир попросту заставил:

— Иди, иди, Иван. Пользуйся случаем. Тебе, брат, это надо. Ступай, тебе говорят.

Ванька неохотно поплелся в прорабскую. Гусаков внимательно слушал пояснения. Удивлялся, задавал вопросы, стараясь понять:

— Эта линия и есть перегородка моя?.. А это дверь будет?

Ванька вел себя иначе: в чертеж не смотрел, а косил глаза, вопросов не задавал и старался улизнуть.

— Ты что, не хочешь разобраться? — говорил мастер.

— Почему же? — отвечал Ванька, отвернувшись от мастера.

— Сюда, сюда смотри! — сердился тот. — Чего ты нос воротишь?

Подросток наклонялся к чертежу, но заметно было, что он не слушает объяснения. Не желает слушать.

— Не хочешь заниматься, так и скажи. Иди гуляй. И Ванька, презрительно усмехнувшись, поднялся, выскользнул из прорабской. И Мазин занимался с одним Гусаковым…

Как нарочно, погода не менялась. Солнце припекало. От леса все время тянуло свежестью, и духоты не чувствовалось. Только б работать!

Поднявшись на чердак, подолгу стоял Мазин, высунувшись в слуховое окно. Уже не надо было смотреть на чертеж, чтобы понять планировку города. Вот это городская площадь, от нее лучами расходятся улицы. Самая длинная стремится на север, минуя промплощадку. А промплощадка отсюда кажется огромным муравейником. На земле, на лесах, на крышах и стенах цехов копошатся люди; там и здесь сверкает белым огнем сварка. Снуют машины, ползают тракторы, телеги. И густой монотонный гул ползет оттуда к городку, проходит сквозь него. Глохнет где-то в лесу.

Вон движется через пустырь длинная фигура в костюме цвета хаки — Моердсон. Последнее время он стал частенько наведываться среди дня в городок. Два дома он вот-вот должен был сдать хозяйственной комиссии, то есть представителям своего завода и треста. Потом уже приедет госкомиссия. К нему то и дело заглядывало начальство, и, улучив свободную минуту, он приходил в прорабскую Федорыча.

— Фух! — утирал Жора потное лицо, садясь на лавку. — Набегался. Тихо у вас, прохладно. Сам управляющий был сейчас у меня. — Жора смеялся. — Ешь твою двадцать, явился он ко мне на седьмой дом, а там в коридоре горы мусора. Он мне: «Что ты, тудыть твою так, Гималаи тут развел? Сдашь дом в срок?» — «Сдам», говорю. «А раньше?» — «Нет, говорю, раньше никак». — «Смотри, гудит, голову сниму». И уехал. Есть там что-нибудь? — кивал Моердсон на стол прораба, имея в виду перцовку. Никто не смел прикасаться к ней, один Моердсон, на правах бывшего подопечного Федорыча, нарушал запрет.

— У него всегда есть, — отвечал Мазин, закуривая.

Он завидовал Моердсону, который самостоятельно вел объекты. Глядя на Жору, он понимал: сейчас приятелем его владеет то чувство, какое он, мастер, испытал лишь отчасти, — чувство удовлетворения от работы. Пусть сто человек работают под твоим руководством, и каждый делает какое-то одно дело. А прораб все эти сотни дел постоянно держит в голове. Даже вдали от объекта видит их, перебирает в мыслях. Прикидывает, как, где и что надо предпринять, чтоб завтра, послезавтра, через неделю работа не застопорилась. Значит, к сотне этих дел прибавляются еще и еще. И когда, несмотря на неурядицы, все дела увязываются между собой, постепенно сливаются в одно целое, работа подвигается — тут уж чувствуешь свою значимость, нужность. А это самое главное.

Молдаванка отпросилась на три дня в отпуск. Мазину показалось, что она специально пришла в прорабскую отпрашиваться не одна, а с Тоней. И в ту минуту, когда у него сидел Моердсон.

Накануне Мазин провел с ней вечер и часть ночи в лесу у развалин. Об отпуске она ничего не говорила.